Книга Максименко С.Н. "Память сердца" Глава 3. Весна 1969 года

3.2 Весна 1969 года

 
   Весна. В разное время приходит эта желанная гостья на огромную территорию нашей страны, но признаки её всюду одинаковы - ярче светит солнце, появляются лужи и проталины, «плачут» в полдень сосульки, дни становятся длиннее, а ночи короче, на деревьях набухают почки и появляются нежные росточки весенних трав. Но самые надёжные вестники весны, конечно же, птицы. Из окна нашей аудитории видно, как они кружатся над растущими вокруг педучилища тополями, не боясь городской суеты. Я ничуть не удивлюсь, что вскоре на этих деревьях они совьют гнёзда и выведут птенцов. Всё это будет уже без нас. Мы, третьекурсники, в этом году раньше обычного заканчиваем учёбу, потому, что поедем работать в пионерские лагеря. Тамара Васильевна, наша классная, провела с нами последний инструктаж по педпрактике, и мы разошлись по своим делам. Мне надо было ещё сдать книги в библиотеку, забрать в бухгалтерии командировку и бегом домой – собираться в дорогу. На дворе начало мая, а на улице летняя жара. В такую погоду уехать бы куда-нибудь на природу, забыть обо всём и наслаждаться бы жизнью во всю мощь. Дошла до речки Омки и не удержалась, чтобы не постоять на берегу и не полюбоваться её полноводностью. На берегу растут ивы, их тонкие ветви свисают до самой воды, как будто смотрятся в зеркало водяной глади. Прошла небольшую берёзово-осиновую рощицу и вышла на полянку – диво дивное. Крутой бережок, поросший молодой травкой, был весь усыпан жёлтенькими одуванчиками. На самом краю росла черёмуха. Её клейкие листочки и набухшие цветочные почки издавали приятный аромат. Подхожу поближе к черёмухе и смотрю на воду с лёгкой зыбью. Танцуют по волнам змейки солнечных бликов, подмигивают, как бы заманывают: «Поплывём вместе с нами!» Нет, дорогие, рановато ещё плавать. Мне надо спешить. Сегодня я уезжаю домой, и от этой мысли такая теплинка разлилась по сердцу, что захотелось совершить что-нибудь «героическое». Прощай, речка! Прощай, милый берег! Хорошо на душе от тёплого солнца и от предчувствия скорой встречи с родными.
Тётя Феня

   Моя квартирная хозяйка тётя Феня не очень обрадовалась, когда я ей сказала, что вечером уезжаю. – Дед сегодня дома. Я тебя провожу,- сказала она и как-то сразу сникла. – Что-то случилось?- спросила я участливо, заметив изменения в её лице. Насупилась, сидит, молчит. Значит, не «созрела» ещё до разговора. Подожду, пока сама захочет «поплакаться мне в жилетку». Так уже было не раз, знаю её характер, а потому не настаиваю на разговоре. Потихоньку начинаю собирать свои вещи и складывать их в сумку, при этом постоянно думаю о тёте Фене – мне жаль её оставлять.
   Привязались мы друг к другу за этот год. Своих детей у тёти Фени не было. Она всегда держала квартирантов-студентов и любила нас, как родных. Несмотря на большую разницу в возрасте – мне-19, ей-55, мы жили с ней, как хорошие подружки: ходили вместе в кино, она учила меня готовить, подолгу, порой, засиживались мы с ней у печки зимними вечерами. Она много рассказывала мне всяких историй из своей «загубленной», как она говорила, жизни. Главным «героем» всех её рассказов был муж, которого она ненавидела всем сердцем и душой. Однажды я у неё спросила: - Зачем живёте с ним, если терпеть не можете друг друга? - А куда мне деваться? – отрешённо сказала тётя Феня.- Кому я нужна? – Вот закончу учёбу и заберу вас,- пообещала я и сама верила в то, что так и будет.
   Нервы у тёти Фени часто были на пределе возможного. Дважды её уже увозили в психиатрическую больницу на 905 года, а муж-маразматик продолжал доводить её до истерики своими придирками, и когда она начинала психовать, кричать он довольный смеялся. В моём присутствии он редко её «доставал». Как-то попробовал – пригрозила, что сдам в минтовку. Он сам всю жизнь проработал охранником в тюрьме, которая находилась напротив нашего дома. Что из себя представляла тюрьма с её порядками, он знал не понаслышке, а потому боялся, как огня одного упоминания о ней и всего, что с ней связано. Дед был уже на пенсии, но продолжал работать сторожем на Куйбышевской ГЭС. Мы с тётей Феней отдыхали, когда он уезжал из дома на всю ночь.
   Тётя Феня пережила войну, перенесла столько лишений, как впрочем и всё её поколение. Она постоянно боялась, что опять начнётся война и на этот случай делала запасы: покупала спички, их у неё был уже большой фанерный ящик; в кладовке стояли мешки с солью и сахаром, в картонных коробках складировались крупы и макаронные изделия. Почти с каждой пенсии хозяйка покупала себе какую-нибудь обувь и тоже на случай войны. Здоровья никакого – без таблеток ни дня. А тут ещё выжившая из ума столетняя мать на её попечении. Каждое утро у тети Фени начиналось с того, что она с руганью меняла бабушке всю постель, потом начинала её мыть, переодевать, кормить. Бабушка часто заговаривалась, путала день с ночью. Бывало, целый день спит, а ночью блажить начинает: рассказывает какие-нибудь истории из своей жизни. «Вот опять замолола»,- ворчал дед, просыпаясь среди ночи, разбуженный бабушкиными разговорами. Хуже было, когда старушка пыталась встать с постели и походить. Иногда ей это удавалось, но слабенькие ножки отказывались держать её маленькое худенькое тельце, и она падала, в кровь разбивая лицо, руки, колени. Мы часто подскакивали с тетей Феней среди ночи, услышав шум на кухне, где стояла бабушкина кровать. Поднимали бабушку с пола, обрабатывали ссадины йодом, перевязывали раны и укладывали в постель, заставляя её кровать стульями, табуретками.
    - Привязывать её на ночь что ли,- говорила тетя Феня. – Как умудряется отодвинуть такие тяжёлые стулья? « Как она будет без меня?» - опять думала я, поглядывая на тетю Феню, которая сидела на табуретке возле печки и внимательно следила за тем, чтобы я ничего не забыла, складывая свои вещи.
   - Тапки вон под кроватью. Положи их отдельно в сумку, - наконец-то заговорила она. - Полотенце забери, которое возле умывальника висит.
   - Зачем полотенце? Пусть остаётся. Приеду же скоро, - пробовала протестовать я.
   - Приедешь? Может, опять у нас жить останешься?!- обрадованно переспрашивает меня тётя Феня.
   – Приеду, куда денусь,- говорю я, хотя знаю, что говорю неправду. Меня давно не устраивало то, что далеко живу от педучилища. Особенно плохо было зимой, когда на улице трещали морозы, а мне приходилось изо дня в день преодолевать путь от улицы Копьёва до Папшева. Возвращаюсь, бывало, домой ни рук, ни ног не чую от холода и думаю: «Всё, буду искать квартиру поближе!». Да и скандалы хозяев надоели и дедовы косые погляды. Он мне не простил угрозы сдать его в минтовку. Но прошёл год, а я так и не решилась уйти от тёти Фени. Вечером, когда хозяйка пошла меня провожать, я ничего не сказала ей о своих тайных планах, лишь всю дорогу уговаривала её, чтобы она не расстраивалась по пустякам, держала себя в руках, берегла нервы. Хотя знала, что все мои советы бесполезны. Опять будут скандалы, драки, потому что осадить деда будет некому.
   На остановке постояли недолго. Вскоре подкатил барабинский автобус, народ ринулся «на штурм» и я следом. Если не поработать локтями, то вероятность уехать была равна нулю. На некоторое время я забыла о тёте Фене. Отыскала её глазами, когда уже тронулся автобус. Она сиротливо стояла в сторонке и смотрела мне вслед. И опять моё сердечко сжалось от боли за неё.

Настальгия

   В Барабинске на железнодорожном вокзале к кассам, как обычно, не пробиться. Поискала глазами в очереди знакомых. Ни-ко-го! Придётся стоять в очереди самой. До прихода моего поезда оставалось немного времени, а народу впереди меня ещё много. Решительно подхожу к кассе и прошу билет на 105-ый. Очередь молчит – мне удивительно. Почему? «Значит им не в ту сторону»,- объясняю сама себе поведение людей. Засовываю билет в карман и выхожу на хорошо освещённый перрон. Всё здесь до боли знакомое, родное: садик, яблоньки в нём, металлическая оградка, обрамляющая скверик возле перрона. Приятные воспоминания, нахлынувшие одно за другим, захлестнули мои мрачные мысли, связанные с расставанием с тётей Феней.
   Вспомнила, как мы с мальчишками, Женей Кожевниковым и Витей Шмаковым, провожали нашу классную руководительницу, Рамонову Р.У., уезжавшую домой в Северную Осетию. Проработав у нас в школе два года, она оставила в наших ребячьих сердцах хорошую о себе память. Стоя вот на этом перроне, я понимала тогда, что мы больше никогда не увидимся с Радимой Уанеевной и поэтому горько плакала, прощаясь с ней. Мальчишки, как могли, успокаивали меня: «Не плачь, накопим денег и поедем к Радиме Уанеевне в гости. Адрес она нам оставила». Как не странно, но эта их наивная ложь почему-то успокоила меня. Я вытерла слёзы, и мы пошли в здание вокзала, где должны были провести ночь. Сидеть в душном, прокуренном, грязном помещении вокзала не хотелось. Да и сидеть-то, собственно говоря, было не на чем – все лавки были заняты. – Пойдёмте на перрон,- предложил Женя,- может, там найдём свободную скамейку. Не нашли. И тогда мы пошли бродить по спящему городу, стараясь как-то скоротать время до утра. Мальчишки, помня мои недавние слёзы, продолжали меня развлекать: рассказывали смешные истории из своей жизни, из прочитанного, на ходу что-то сочиняли, фантазировали и заразительно, от души смелись над своими выдумками. В чьём-то садике нарвали мне огромный букет сирени. Так дошли до городского парка, не замечая того, что нас «пасут». В парке не переставали дурачиться: играли в догоняжки, качались на качелях, на танцевальной площадке покружились с Витей в ритме вальса и, уставшие, сели на скамейки. Я случайно взглянула на звёздное небо и от удивления лишилась способности двигаться. Почему раньше не замечала звёзд? Куда смотрела? А может, этого чуда под названием «звёздное небо» не было? И понеслись у меня мысли в голове совсем не земные: о мироздании, о звёздах, которые удалены от земли на много миллионов километров, о миге и вечности. От этих мыслей мне почему-то стало не очень уютно, даже страшно от своего бессилия перед тайнами мироздания. Уж лучше опуститься мыслями на землю, где понятнее, уютнее, теплее, хотя бы потому, что здесь мой дом. И в это время перед нами вырос, как из-под земли, некий гражданин в штатском. Он строго спросил:
   - Вы почему так поздно гуляете?
   Мальчишки попробовали ему что-то объяснить, но он коротко сказал:
   - Пройдёмте! – и сопроводил нас в детскую комнату милиции, приняв за маленьких бродяжек. Здесь нас допрашивал милиционер, и все ответы протоколировал. Мальчишки на «допросе» вели себя храбро, держались независимо, уверенно отвечали на все вопросы. Я в это время сидела на стуле в самом тёмном углу ко   мнаты, и мне было жутко стыдно. Вот что сейчас про меня подумает этот милиционер, увидев ночью в компании ребят. Откуда ему знать, что Витёк мой лучший друг, с которым мы сидели за одной партой почти три года, а Женя - мой сосед. Мы с ним живём в одном доме. Умом понимаю, что ничего противоправного не совершила, а всё равно стыдно. Нас ещё повоспитывали для порядка и отпустили, предупредив, чтобы не бродили по ночам, а то накажут родителей за ненадлежащее воспитание. До вокзала мы бежали без оглядки, не чувствуя под собой ног. Остаток ночи провели на лавочке около вокзала, а утром, чуть забрезжил рассвет, пошли на остановку и на попутной машине уехали домой.
   После этой ночи я долго не заглядывалась на звёздное небо и чувствовала себя заигравшимся ребёнком на крошечной Земле – кораблике, который мы должны беречь и любить. И ещё долго теснили мою душу восторг, умиление, грусть…

Опять стучат колёса «Домой, домой, домой!»

   В Барабинске, недалеко от вокзала, на Пушкина,10, жила моя тётушка Ксения Алексеевна Трафимова. Я, бывало, подолгу гостила у неё летом. Как мне наравилось, помню, засыпать в её постели под паровозные гудки, представляя себя в дороге, в пути. А вот и «сто весёлый» замедляет ход. Мой вагон останавливается в нескольких шагах от меня. Дверь вагона с грохотом открывается, и из него вываливается больших размеров сонная проводница. Она долго, как мне показалось, рассматривает мой билет, подсвечивая себе фонариком, потом поднимает на меня глаза, в которых читается: «И чего вам дома не сидится по ночам?» «Нужда, матушка, гонит в дорогу, нужда»,- хочется мне ей ответить. Захожу в вагон – полумрак, пахнет потом и туалетом, пассажиры почти все спят. Ищу место, куда бы присесть; про то, чтобы лечь, даже не мечтаю, когда еду на 105-ом. Он вечно битком набит. Наконец, нахожу свободную вторую полку и глазам своим не верю, что мне привалило такое счастье, быстро забираюсь наверх, подкладываю под голову сумку, укрываюсь пальтом и под стук колёс начинаю поддрёмывать, зная, что заняла чужое место, но надеюсь на русский авось. Поезд отстукивает: «Домой, домой, домой…». «До свидания, край любимый, сердцу самый дорогой!»- мысленно прощаюсь я с Барабинском и быстро засыпаю. А ведь так хотела ещё побаловать себя воспоминаниями о городе, в думках прикоснуться ко многому, что с ним связано.
   В Карасук поезд пришёл в двенадцать часов. У меня здесь пересадка. Без суеты и спешки покупаю билет до Половинного на 17 часов. В кошельке у меня ещё остались кое-какие деньжонки. Пересчитала – 90 копеек. Полтинник отложила за проезд на автобусе до хутора, а на 40 копеек решила попировать в столовой.
   И опять в вагоне много народу. Заняла свою боковушку, напротив подсела пожилая женщина, заставив всё пространство вокруг себя вещами. На стол поставила сумку внушительных размеров и стала выкладывать из неё съестные припасы. Их было так много, что я невольно подумала: «Ждёт гостей». Одному с таким количеством еды вряд ли можно справиться.
   Сколько езжу, всегда замечаю, что люди в поезде много едят, может быть, от того, что заняться больше нечем. Я лично в дороге люблю заводить новые знакомства. Со случайными попутчиками порой завязываются такие интересные, откровенные беседы, что время пролетает незаметно. Часто приходилось знакомиться в дороге и с молодыми людьми, но я никогда не верила в серьёзность дорожных отношений. Встретились, поговорили и разошлись, как в море корабли. Даже если и приходилось обмениваться адресами, выбрасывала их, только переступив порог дома.
   Сегодня меня окружают люди, не расположенные к разговорам. Женщина напротив, по-моему, ещё долго будет есть, пожилые мужчина с женщиной, сидящие с левой стороны, разговаривают о чём-то, о своём. На полке, рядышком, расположились дети. Им вообще ни до кого нет дела: смеются, визжат, затеяли возню. Одно слово – дети.
Меня опять выручила книга. Закрыла её, когда появились строения Половинского элеватора. В тамбур вышла заранее. Как только поезд остановился, и проводница открыла дверь, я птицей вылетела из вагона и побежала к автобусу, но там была уже толпа. Каким-то чудом мне всё-таки удалось втиснуться в него и стоять на одной ноге, вторую поставить было некуда, вплоть до хутора. Выбираться из автобуса тоже пришлось с трудом.

Где душа согреется теплом

   Время десятый час. Молодёжь возле амбара играет в волейбол. Узнаю знакомые лица, приветливо машу рукой. Парни зовут играть. «Только не сегодня»,- отвечаю я и быстрым шагом направляюсь к дому. Снега уже нигде нет, а вот лужи ещё хорошие стоят. Некоторые приходится обходить стороной.
   Мы уже три года живём в Краснозёрском районе, но не трепещется моё сердечко при виде хуторских улиц, домов, как оно замирает у меня от радости и восторга в Барабинске. Да, грязный городишка с убитыми дорогами и мостовыми, с не отлаженным транспортом и целым ворохом других проблем, которые до сих пор почему-то не решаются. Всё равно люблю его. Это мой город, моя малая Родина. Но домой, где бы он ни был, всегда приятно возвращаться. Там тебя любят и всегда ждут. Вот он мой замечательный дом, выстроенный из крепких брёвен, огороженный штакетником.
   Открываю дверь маленькой верандочки, в которой стоит кухонный стол, газовая плита с большим баллоном – вот и всё, что можно было здесь разместить. Мама возле стола моет посуду в большом тазу. Ещё с порога кричу от избытка чувств: «Привет, родственники!» Мама сдержанно улыбается, чинно здоровается и начинает накрывать на стол. Знает, что дочь голодная. После долгой разлуки мама никогда не бросалась нас обнимать и целовать, помня бабушкину методику воспитания. А бабушка не уставала повторять, что мать не должна показывать детям свою любовь. Потом, когда у меня самой было двое сыновей, мы как-то затронули с мамой эту тему. Был повод. У меня часто болел младшенький, и я, что называется, не спускала его с рук, сильно переживала, порой до слёз, переходящих в истерику. Мама все мои страдания видела и однажды сказала: «Не надо так за детьми убиваться и привязывться к ним. Ослаб «верёвочку» связующую вас с Димой и тебе, и ему будет лучше». Сказала, как бы между прочим. Может быть, сразу и забыла, а я взяла себе в голову, раздумалась:
   «Неужели любовь матери может вредить ребёнку? Тогда отчего так часто болеет? Это же ненормально». Поверишь, во что хочешь. И вот хватаюсь, как утопающий за соломинку, за мамину «подсказку», а с чего начать моё «любовное ограничение» к сыну не знаю. Везде и всюду вместе, боюсь оставить одного даже ненадолго. В садик увожу и то стараюсь забрать пораньше - вдруг не доглядят. В начальные классы перешла работать только из-за Димы, чтобы учить самой, видеть его состояние здоровья, успеть помочь вовремя. Не знаю, но у меня не «прижилась» бабушкина и мамина методика по ограничению детей любви.
   Мама была не очень эмоциональной, исключительно умела владеть собой. Мы никогда не слышала её крика, не видели истерик, слёз, стонов от боли и обид. Хотя горя она хлебнула в избытке. Мама никогда не ругалась бранными словами; детей всегда звала по имени, употребляя уменьшительно-ласкательные суффиксы: Генушка, Галушка, Танюшка, Серёженька. Она никогда нас не опекала и не лезла с советами, а если давала их, то в том случае, когда мы её об этом просили. Приучала нас с детства самих решать свои проблемы. Всё мне это очень пригодилось в дальнейшей взрослой жизни.

Бабушка

   А пока я захожу в маленькую кухню, она же прихожая, она же столовая. Здесь всё по-старому: справа у окна стоит большой обеденный стол, с левой стороны печка, возле неё – стул, на котором любит сидеть бабушка. Вот и она потихоньку выходит из своей комнаты, прихрамывая на левую ногу, которую повредила в молодости, падая с крыши телятника. Маленькая, худенькая, в тёмной юбке, зелёной шерстяной кофте, тёмном платке, похожая на монашку. Всё лицо у неё испещрено мелкими морщинками. Ей далеко за семьдесят, но тёмные её глаза настолько молодо всегда светятся, при виде нас, внуков. Вот и сейчас, увидев меня, она засветилась от счастья каким-то тёплым притягательным светом. Я подхожу к бабушке, осторожно обнимаю за плечи.
-Бабуличка, здравствуй! – ласково говорю ей. – Я тебя, наверное, разбудила своим ором? Прости!
Бабушка доверчиво, как ребёнок, прижимается ко мне, и слезинки одна за другой покатились по её щекам.
- Опять дождалась я тебя, внученька, дождалась, не померла. Вот лежу сегодня целый день. Кружение какое-то в голове сделалось.
По-стариковски порой удивляется, почему так мало осталось сил. Но видно Бог подарил ей судьбу долгожительницы. Бабушка усаживается на своё любимое место, возле печки, берёт вязание (сидеть без дела она не может), и её сухонькие пальцы начинают быстро-быстро нанизывать петли, при этом на спицы она почти не смотрит. За плечами у неё такая большая жизнь, но до сих пор она не утратила к ней интереса: с удовольствием ходит в кино, когда позволяет здоровье, читает районную газету, не пользуясь очками, слушает радио. Всё услышанное и прочитанное они на досуге обсуждают с мамой. Но самый большой интерес она проявляет к нам, своим внукам. Про нас шестерых бабушка знает всё, всё помнит.
Где мы учимся, какие сдаём экзамены и зачёты, а самое главное, какие получаем оценки. Мы, студенты: Гена, Галя и я – особая её гордость. И нет у неё другой темы для разговоров на лавочке, когда собираются слушатели, её подружки – речь только о том, какие у неё умные внуки.
  Пока мы разговаривали с бабушкой, мама приготовила ужин. «Садись, Света, поешь. В дороге, наверное, изголодалась. Мама, и вы садитесь ужинать»,- говорит она бабушке. Бабушка пододвигается ближе к столу.

Времена меняются, и ценности вместе с ними

   За столом сидели долго, пили чай, я опять много рассказывала о своей учёбе, о проведённых за последнее время уроках. Слушая меня, мама всегда сравнивает, как велось преподавание и обучение в её время. Прошли, пробежали годы, но память прочно хранит все вехи жизненного пути.
  - Да, вам сейчас проще готовиться к открытым урокам, - говорит мама.- Есть профессионалы-методисты, ваши наставники. Они работают с вами в тесном контакте, помогают и словом и делом. Опять же есть где взять материал для разработки хорошего урока. В педучилище, как ты говоришь, есть богатейшая библиотека с огромным количеством разнообразной литературы, начиная от словарей, и кончая научно-познавательной литературой.
   - А ещё есть методический кабинет, где по крупицам собирается всё лучшее из опыта работы учителей – практиков Союза, а также учителей – методистов базовой школы и талантливых студентов педучилища,- дополняю я.
  - Имея таких наставников, вам стыдно давать плохие уроки,- говорит мама.
- Не у всех получалось и при таких возможностях,- парирую я. – Только из нашей группы ушли три студентки, когда началась сплошная практика. Причины разные: кто-то не умел наладить дисциплину в классе, у некоторых не получалось реализовать хорошо расписанный конспект; другие просто боялись детей и терялись при большом количестве присутствующих на уроке – человек пятнадцать студентов группы, учитель класса, в котором даёшь урок, методист – вот обязательный состав присутствующих. Как тут не растеряться?
   Но меня всё это никогда не смущало. С детьми класса, в котором должна была давать урок, знакомилась заранее, часто бывала у них в классе, общалась с ними на переменах. Многие ребятишки базовой школы, которая находилась на первом этаже педучилища, здоровались со мной по утрам, когда мы встречались с ними на улице, у дверей училища, в коридоре. Они к студентам уже привыкли и всегда с пониманием относились к нам, помогали на уроках изо всех сил: старались красиво писать на доске и в тетрадях, активничали при опросах, не нарушали дисциплину. Я на уроки всегда приносила много наглядных пособий. Что-то рисовала сама, что-то переводила и ярко раскрашивала. Многие элементы урока обыгрывала, этим добивалась большей активности, умела вовремя похвалить и погрозить пальцем, не повышая голоса. Однажды давала урок в четвёртом классе, где учился сын моей методистки Лидии Ивановны Тумановой. Нужно было прочитать отрывок из домашнего задания, и я спросила Серёжу, не зная, чей он сын. Мальчик явно дома текста не читал, и я сказала ему об этом: «Серёжа, ты сегодня не читал дома. Вот в следующий раз, когда я приду к вам на урок, постарайся, пожалуйста, всех нас удивить своим чтением». Разбирая мой урок, Лидия Ивановна похвалила меня, что я заметила неготовность ученика, но не отчитала ребёнка, а нашла такое слово, которое подтолкнуло его к тому, чтобы в следующий раз быть готовым. А потом откровенно призналась, что сама была чем-то занята и не усадила ребёнка почитать. «В следующий раз постараемся «удивить», - подвела итог урока Лидия Ивановна.
Мама внимательно слушает меня и даёт беспристрастную оценку: «Молодец! Учись давать уроки так, чтобы у детей появилось стремление к учёбе. Хотя сейчас тебе будет труднее это сделать, потому что поменялись ценности. Материальные блага превосходят духовные. Родители очень много «нянькаются» со своими детьми. Сколько приходилось нам работать с раннего детства».
В разговор вступает бабушка:
- А помнишь, Женя, какой огород мы засаживали? Двадцать соток только в поле и столько же возле дома.
- Потому что жили с огорода. Что заготовим, в погреб поставим, то и наше. Не с чем в магазин было ходить, - уточняет мама.
-А сейчас родители иждивенцев воспитывают. Любимому чадо за двадцать, а он всё на родителей надеется. А мы рассчитывали только на себя, и ни на кого больше,- продолжает возмущаться бабушка.- О богатстве мы и не думали.
Мама подытоживает:
- У людей старой закалки развито чувство долга: я должен, я обязан. С детства нас учили ответственности, порядочности, уважительному отношению к другим. Современное поколение детей иное, от того, может, что родители хлебнули в своё время с лихвой: неурядица, безработица, безденежье. Вот и детей своих воспитывали так, чтобы они ни в чём не нуждались. А вот как они будут «выплывать» без поддержки родителей – большой вопрос…
   Бабушка примолкла, сидит, затаив дыхание, боится что-нибудь пропустить.
   За разговорами быстро пролетело время. На улице уже стемнело. Мама включила свет и задёрнула занавески на кухонном окне. Бабушка устала от наших разговоров, и пошла отдыхать в свою комнату. А мы с мамой убираем посуду со стола и перебираемся в зал. Она усаживается возле печки, приоткрыв духовку, от которой исходит тепло. Бабушка мерзнет, и раз в день мама до сих пор протапливает печь. Пока мама устраивается на стульях, я укутываюсь в плед и располагаюсь на диване.
   Длинный узкий зал, казалось бы, невозможно обставить уютно, но не в нашем случае. То Галя приедет на каникулы и что-то предложит изменить, то Тамара присоветует кое-что поменять в интерьере. Про меня и речи нет, всё переверну, «вверх дном». Мама смотрит, бывало, на наши преобразования, молчит, а потом спокойно так скажет:
- Уедете, всё по-своему поставлю, разложу, как мне удобно.
- Ну и зачем я тогда корячилась?- возмущаюсь я.
- Ты будущая хозяйка, учись наводить уют в доме,- говорит мама.
   Вот и сегодня, рассматривая наш зал, мне бы хотелось многое переделать в нём.
   Выкинуть бы вот этот двухстворчатый шифоньер, дверцы которого постоянно открыты, потому что он набит доверху вещами. Всё самое необходимое, но даже это с трудом размещается на полках и вешалках. На наше предложение купить новый шкаф, мама всегда отвечала: «Купила бы, но не хватает девяносто девять копеек до рубля». Мы и сами знали, что лишних денег в доме никогда не было, а потому терпимо относились ко всему, что нас окружало. Вот и железной кровати с горкой подушек, на которой спали родители, не место бы в зале, но мама с папкой привыкли к перине и не хотят спать на диван-кровати. Он раскладывается только для гостей. В углу приютился круглый стол, застеленный серой льняной скатертью. Летом на нём почти всегда стоят в простенькой вазе живые цветы, которые мама приносила с цветущих речных берегов. Возле дивана стоит радиола на высоких ножках. Пластинки горкой громоздятся на крышке проигрывателя. Надо бы для них подыскать другое место.
Понемножку обновляют родители своё жильё, но накопительство для них не главное в жизни. Они всегда ценили знания, образование, бедность свою не замечали. Да так жили почти все и чувствовали себя равноправными людьми даже без больших денег. Для моих родителей самым главным богатством были дети. Они гордились тем, что мы успешно оканчивали школу, учились дальше в техникумах, училищах, а потом получали высшее образование.